Андрей Буторин 
Общая кровь

Журнал «Если» – 214

Сканирование, распознавание, вычитка - Глюк Файнридера
«Журнал «Если» 2010 №12»: Издательский дом «Любимая книга»; Москва; 2010
ISBN ISSN 1680-645X
Аннотация

Слово убивает? Уточним: слишком буквально понятое слово. 
1.0 — mike — создание файла, структура, картинки, примечания, скрипты

АНДРЕЙ БУТОРИН
ОБЩАЯ КРОВЬ

Иллюстрация Сергея ШЕХОВА

Даже сейчас, по прошествии пяти без малого лет, эта история вспоминается с непременными мурашками на коже и пресловутым «шевелением волос». Стоит ли говорить о том, что творилось в нашем неведомом богу форте на забытой им же планетке тогда, летом две тысячи двести тридцатого! Впрочем, я думаю, стоит. Хотя бы потому, что истинной причины произошедшего тогда так и не нашли.
В форте Амалия, названном так в честь жены основателя, проживало около двух тысяч человек. Больше половины из них составляли супружеские пары. Это и понятно: пристали сюда надолго, как правило навсегда, так что обзавестись семьей было вполне логично. Впрочем, многие колонисты прибывали сюда уже женатыми, зачастую вместе с детьми. Да и здесь дети рождались. Так что у нас уже тогда были и детский сад, и школа.
Но люди не только рождались — умирали. Не от старости, конечно, стариков у нас и теперь-то почти нет, все-таки колонизация планет — дело молодых. Но оно, это дело, во все времена было сопряжено с риском. Без несчастных случаев не обходилось. Поэтому иногда дети становились сиротами и попадали в детский дом, который нам пришлось открыть. Правда, там жили не больше десяти ребятишек. В том числе и эти две девочки. Как их звали?.. Одну точно Альбина, а вторую как-то похоже — то ли Алина, то ли Алла… Они и внешне казались почти на одно лицо, хотя Альбина была года на два старше сестры. Да-да, они были родными сестрами. Внучками основателя форта Назара Макарова. Собственно, он только открыл само месторождение, оставил маяки и вехи, а форт основали уже позднее геологи-разработчики, но тем не менее… Не будь Макарова, не было бы форта. Впрочем, не он, так кто-нибудь другой открыл бы. А может, и нет. Не в том суть этой истории.
Суть же в том, что случилось с девочками, сестренками Альбиной и… пусть будет Аллой, точно не вспомнить. Впрочем, еще раньше несчастье постигло их родителей, пилотов Макаровых. Самое обидное, что девочки вообще не должны были жить здесь, ведь постоянных пилотов у нас в штате нет. Но тогда Макаровым подвернулся этот контракт, по которому они должны были три месяца мотаться между нашей планетой и рудной базой-концентратором на Тьене. А у нас же здесь красота была — девственная природа: леса, горы, реки… Это сейчас вокруг Амалии лунный ландшафт, почти как на той же Тьене! А тогда разработки только начинались, и было еще очень красиво. Вот Макаровы и решили устроить девочкам летний отдых на природе. Взяли их с собой… Эх, знать бы, чем дело кончится! Так кто мог предположить… И ведь оставили они девчонок как раз в детском доме, когда в первый рейс отправились. Он же и последним для них оказался. Не крайним, как пилоты предпочитают говорить, а самым что ни на есть последним: грузовик взорвался при старте, километров на десять поднялся — и рванул. Так что где родители дочек поселили, там они и остались. В детском доме. Ненадолго, правда. Потому что как раз в то же лето с ними это самое и случилось.
Как потом рассказали дети постарше, девчонки не просто так сбежали. Да и куда бежать? Кроме Амалии, других поселений здесь тогда не было. Альбине к тому времени уже шесть лет исполнилось, как раз в школу осенью должна была пойти, так что соображала все-таки. А пошли они… родителей искать. Им, оказывается, не сказали, что Макаровы погибли. Ну, взрыв-то грузовика все видели, и девчонки тоже, только нашлись сердобольные умники, «утешили» сестренок: мол, пилоты успели спасательной капсулой воспользоваться, только она тоже от взрыва повредилась, вот и упала далеко от форта, и папа с мамой сейчас по горам-лесам к ним пробираются. Может, завтра придут, а может, через месяц. Девчонки подождали недельку-другую и не вытерпели, отправились искать родителей.
А искать самих сестренок пришлось. Быстро, правда, нашли. Собственно, я и нашел. Я как раз на поисковика стажировался. Недалеко они ушли, всего-то километров на десять. Хотя, если возраст девчонок учесть да то, что они ночью сбежали, — и это немало.
Нашли-то нашли, да только… В общем, от старшей вообще почти ничего не осталось — кровавое месиво, вспомнить жутко. Только по одежде да рыжим волосам понятно было, кто это. А младшая сзади шла, возможно, поэтому ей чуть меньше досталось… Ровно наполовину меньше. Снизу до пояса у нее был такой же кисель, что и все тело сестры. А сверху она выглядела целехонькой. И даже еще дышала. А перед тем как умереть, глаза открыла и прошептала: не то «кул», не то «гул». Сначала подумали: это она по-английски сказала, что ей холодно. Но с чего бы это четырехлетний русский ребенок станет по-английски разговаривать в такой момент? Хотя с «гулом» странностей еще больше. В ту ночь никаких работ поблизости не велось, транспорты не летали. Чьих-то следов возле тел девочек не было. Да и какие следы? Крупных животных здесь вообще не водится, во всяком случае в этой части планеты. Единственное, что смогли придумать наши «умники»: гул — это некое низкочастотное колебание. Но разве звук может раздавить человека, размазать его буквально в лепешку? Тем более деревья вокруг остались совершенно целыми. Некое локальное изменение гравитации, сопровождавшееся звуками низкой частоты? Но подобной аномалии здесь ни до, ни после трагедии не видели. Однако именно такое официальное заключение и сделали. Впрочем, мало ли чего мы не видели! Сколько мы всего-то на этой планете сидим? Восемь лет. Это даже не секунда в планетарных масштабах, а просто миг. Да и роемся покалишь вокруг форта, остальная территория для нас натуральная terra incognita. Так что подобное вполне может оказаться обыденной местной «достопримечательностью». Не дай бог, конечно.
Между прочим, трагедия гибелью девочек не ограничилась. Узнав о случившемся, умерла их бабушка, подарившая свое имя нашему форту. Просто не захотела жить, потеряв сына с невесткой, а потом и внучек.

Но мне пора возвращаться к делам — сегодня в Амалию прилетает очередной грузовик.

— Вы занимались расследованием гибели девочек? — с порога впилась в меня настороженным взглядом высокая рыжеволосая девушка, только что прибывшая с грузовиком. Это могла быть лишь Анна Макарова. Такой вывод я сделал путем несложных умозаключений. Местных я, разумеется, всех знал, поэтому прилететь она могла только что — посадку грузовика я наблюдал десять минут назад. Посторонних на грузовики не берут ни под каким предлогом, следовательно, это мог быть лишь кто-то из пилотов. Интересоваться расследованием давнего, официально закрытого дела, да еще с ходу, даже не поздоровавшись, мог только кто-то лично заинтересованный в этом. Наконец, эта девушка была очень похожа на Макаровых — что на Назара, что на его сына. А из родственников у старого космолетчика оставалась лишь дочь Анна, тоже космический пилот.
— Здравствуйте, Анна; — поднялся я с кресла и шагнул навстречу девушке.
Та откровенно удивилась:
— Вы меня знаете? — и, опомнившись, протянула руку: — Извините, здравствуйте…
— Матвей.
— Здравствуйте, Матвей.
Пожатие ее было крепким, мужским.
— Лично я вас вижу впервые, — ответил я на вопрос девушки. — Но догадаться, кто вы, было не сложно.
— Ну да, — усмехнулась Анна одними губами, оставив взгляд настороженным и холодным. — Так это вы занимались делом моих племянниц?
— Не совсем, — ответил я и жестом пригласил ее садиться. Девушка села. Я тоже вернулся к столу и опустился в кресло. — Я принимал участие в поисках. Но расследованием занимались другие. Собственно… — замялся я, — там и расследовать-то было нечего. Никаких следов, никаких фактов, кроме… самих тел. Поэтому и заключение сделали такое… ну, вы видели, наверное.
— Я видела. — Во взгляде Анны прибавилось холода. — И по-моему, это заключение — полная профанация. Отмазка.
— Но вы поймите правильно! — снова вскочил я. — Иных объяснений попросту не было! Разумных, во всяком случае.
— А неразумных?
— Что вы имеете в виду? — вновь опустился я в кресло.
— Ничего. Вы сможете меня туда отвести?
Я, конечно, понял — куда, но все равно удивился.
— Но зачем? Что вы там надеетесь увидеть? Уверяю вас, никаких следов не было! А уж теперь, через пять лет…
— Тогда объясните, как туда идти. Покажите на карте.
— Погодите! — поднял я обе руки. — Я ведь не отказываюсь вас проводить. Я только не могу понять — зачем?
— Если не отказываетесь, проводите, — поднялась Анна. — Желательно прямо сейчас. Завтра я улетаю назад. — На мой вопрос она так и не ответила.
— Хорошо, — пожал я плечами. — Пошли.

Первые пять километров идти было легко: выработки окружали форт сплошными участками, и к каждому из них вели дороги. Потом начался лес. Но и он уже не оставался тем нехоженым и диким; что еще два-три года назад. Повсюду виднелись следы человеческой деятельности: вырубки, просеки, многочисленные шурфы…
Я исподволь поглядывал на Анну и замечал, как брови ее все ближе сходятся к переносице, губы сжимаются в тонкую линию, в глазах прежний холод сменяется болью. Не знаю, что было причиной этого: то, что мы приближались к месту гибели девочек, или то, что она видела вокруг. Наверное, и то, и другое. Даже мне стало впервые не то чтобы стыдно, но очень неловко за то, что мы сотворили с некогда поистине божественным местом. Но ведь нельзя, как говорится, не разбив яиц, поджарить яичницу! Впрочем, яичница нужна для поддержания жизни, а то, что добывали здесь мы…
Додумать я не успел. Анна неожиданно вскрикнула и остановилась. Я подскочил к ней.
— Что? Что случилось?
Но девушка не ответила. Казалось, она не замечала меня и смотрела на что-то прямо перед собой. Однако впереди ничего не было, кроме таких же деревьев, что остались позади нас. Хотя… Я огляделся. Похоже, мы почти пришли к тому месту, где погибли девочки. Только я забрал чуть правее.
— Гу-уул!.. — провыла вдруг Анна, не разжимая зубов. Она побледнела, на лбу выступил пот. Одна струйка, очень похожая на слезы, пробежала по неестественно белой щеке. Анна будто бы сжалась, словно ей стало холодно.
— Да что с вами? — взял я ее за плечи. И тут же отпрянул. Мне показалось, что я дотронулся до камня — настолько твердыми были ее мышцы.
Анна рухнула на колени. Голова ее упала на грудь. Девушка с огромным трудом приподняла ее, словно неведомая сила давила на нее со всех сторон, и простонала едва слышно:
— Гул!.. Он не… священник… Он соврал… Но он о тебе не…
Тут силы оставили ее окончательно, и Анна повалилась на бок. Из носа и ушей потекла кровь.
Я стоял, будто пришибленный. И лишь увидев кровь, наконец-то очнулся, бросился к Анне, поднял ее и понес назад, то и дело спотыкаясь, поскольку ноги мои дрожали и отказывались нормально шагать. Тело девушки, по твердости не уступавшее полену, стало быстро обмякать, отчего нести его стало еще труднее. В итоге я все-таки споткнулся по-настоящему, выронил свою ношу и зарылся носом в мягкий мох.
Девушка застонала, что показалось мне дивной музыкой — я почему-то решил, что она уже умерла. Впрочем, не будучи врачом, я не знал, насколько близко она была к этой грани. Но вместо того, чтобы срочно нести Анну в форт, я неожиданно для себя побрел туда, где только что произошла с ней эта странная метаморфоза. Впрочем, на самом-то деле я знал, почему сделал это. Просто был в таком состоянии, когда сознание с подсознанием словно поменялись местами, а то и вовсе перемешались, будто и я попал под тот неведомый и невидимый пресс.
Я остановился в том самом месте, где упала Анна. На белом мху ярко алели пятна ее крови. Я не чувствовал ничего — никакого внешнего воздействия, хотя и ждал, невольно напрягшись, что меня вот-вот сожмет незримыми тисками, раздавит, перемелет, бросит на белый мох кровавым бесформенным ошметком. Мне показалось, что время застыло, что прошло уже полчаса, час, хотя на самом деле едва ли я стоял так больше пары минут. Ничего не происходило. Совсем ничего.
Тогда я вспомнил, к кому обращалась Анна, и тоже позвал:
— Гул!..
Ответом мне была тишина. Я сделал шаг вперед. За ним второй, третий. Я потряс кулаками и крикнул:
— Гул! Или как там тебя! Почему ты не трогаешь меня? Вот он я — перед тобой! Бери меня, жми, дави! Почему тебе нужны только женщины и дети?!..
Внезапно воздух передо мной словно сгустился. По нему побежали едва видимые волны и струи, словно от нагретой на солнце поверхности. Я невольно шагнул назад. Между тем воздух впереди уплотнился настолько, что приобрел некое подобие человеческой фигуры. А в голове моей словно взорвались мозги — настолько мне стало больно. Так больно, что я не сразу осознал — этим взрывом стали простые слова. Только звучали — а точнее, взрывались — они прямо в моем мозгу.
— Потише! — простонал я, сжимая руками голову. Мне казалось, что еще одной подобной фразы она просто не выдержит и разорвется на части. Но меня услышали. Голос продолжал испытывать голову болью, но ее уже можно было терпеть.
— Почему? — повторил мой вопрос голос. — Почему ты невредим?
— Извини, — сказал я. — Наверное, это ненадолго. Так ведь?
— Ты спросил, почему мне нужны только дети и женщины. Я не знаю, кто это такие. Мне не нужен никто из вас. Но отсюда должны исчезнуть все, в ком течет его кровь! Те из них, кто переступит этот предел, как он сам переступил данное им слово, нарушил тайну исповеди.
«Вот и все, — подумал я. — Вот и глюки. Знать, и правда умираю». И все же спросил:
— О ком ты? И кто ты такой?
— Я — Гул. Преступник, отбывающий наказание. И я говорю о члене твоего рода, который не сдержал данного им слова. Я исповедался ему. Он обещал хранить тайну. Но еще один представитель твоего рода сказал сейчас, что тот, кому я исповедовался, обманул меня в самом начале, назвавшись священником. Неужели вы можете так лгать?
При слове «так» голова моя опять взорвалась болью. Я снова сжал ее ладонями и, не удержавшись, вскрикнул. И сделал шаг назад. Стало лучше. Я отступил еще и попросил:
— Скажи что-нибудь. Только не про ложь. Я об этом ничего не знаю.
— Чего ты от меня хочешь?
— Пока ничего, — ответил я. — Я всего лишь регулирую громкость. Вот теперь хорошо!
— Ты не ответил на мой вопрос. Почему вы лжете? Почему вы так лжете?
Слово «так» снова кольнуло меня болью. Но эта боль показалась мне просто щекоткой по сравнению с прежней, так что я не стал обращать на нее внимания и ответил вопросом на вопрос:
— А вы разве не лжете?
— Конечно же, нет! Разве только непреднамеренно, в случае искреннего заблуждения.
— Ну а мы вот… такие, — развел я руками. — Только, по-моему, ложь все-таки меньшее зло, чем убийство.
— Это не убийство! Это наказание. Но я не понимаю, почему оно не действует на тебя и на других… особей его рода?
— Я не понимаю, о ком ты, — нахмурился я. — И что за род ты имеешь в виду? Человечество в целом или чей-то конкретный?
— Он имеет в виду наш род, — послышалось сзади.
Я обернулся. Анна стояла, ухватившись за дерево. Бледная, измазанная кровью, но живая!
— Род моего отца, — стиснув зубы то ли от боли, то ли от презрения, добавила она. — Семью Назара Макарова.
Прозрачный силуэт Гула качнулся и потерял четкие очертания.
— Разве род может означать что-то разное? Разве Назар Макаров не принадлежит к человеческому роду? Разве у него другая кровь?
— У людей разная кровь, — пожал я плечами, все еще не очень понимая, к чему клонит наш прозрачный собеседник. — Ну, почти разная. Есть несколько групп…
Тут вдруг закашлялась Анна. Точнее, это мне сначала показалось, что она кашляет. На самом деле девушка сухо, отрывисто смеялась.
— Он проклял наш род, — отсмеявшись, так же отрывисто и сухо пояснила она. — Он спросил у отца, что объединяет его род, и отец сказал, что это — общая кровь. Но они подразумевали разные вещи. Отец имел в виду семью, а этот — все человечество.
— Он еще раз обманул меня? — «зазвучал» в моей голове голос Гула. В голове Анны, по-видимому, тоже, потому что девушка ответила:
— Нет, он сказал правду… — Она закашлялась теперь уже по-настоящему.
— Род и семья могут означать разные понятия, — пояснил я, — но могут одно и то же.
— Я не понимаю, — «сказал» Гул. — Как одно и то же может быть разным?
— Вот такие особенности у нашего языка. Во всяком случае, у русского, — развел я руками.
— Но я не знаю вашего языка… Мы общаемся невербально. Ведь и с вами я сейчас не говорю в вашем понимании. Это ваш мозг перекодирует информацию в доступную вам форму.
— Погоди… — совсем запутался я. — То есть мы, возможно, говорим сейчас с тобой совсем о разных вещах?..
Мне показалось, что Гул задумался. Во всяком случае, голос в моей голове не давал о себе знать.
А потом, отпустив наконец дерево, вперед шагнула Анна.
— Может быть, и с моим отцом… с тем человеком, которому ты мстишь, вы просто не поняли друг друга? Может, он вовсе не обманул тебя? Тебе действительно был нужен священник? Именно служитель религиозного культа? И ты действительно исповедовался моему отцу, то есть сделал не что иное, как раскрыл ему душу, покаялся в грехах?
— Да, — «зазвучал» Гул снова. — Я совершил преступление. Здесь, на этой планете. Мои соотечественники, члены моего рода, приговорили меня к одиночеству. Они вернулись домой и уничтожили мое тело, поэтому я теперь здесь навечно. Но меня сокрушало не столько наказание, сколько грех, который оставался на моей душе. А тот человек… Я спросил, не священник ли он, и он ответил «да». Я воспрянул духом и все рассказал ему. Но все же я предупредил, что если он нарушит тайну исповеди, то весь его род, все особи с его кровью будут терять оболочки, если отойдут от места, где находится его корабль, дальше, чем то место, где мы с ним встретились.
— Примерно десять километров, — почему-то шепотом подсказал я Анне. — Форт возведен как раз в месте первой высадки Назара Макарова.
— Я знаю, — тоже шепнула она. А потом произнесла вслух, обращаясь уже к Гулу: — Что ты имеешь в виду под телами и оболочками: разные понятия или в обоих случаях говоришь об одном и том же?
— Конечно, разные! — Даже в голосе, который являлся всего лишь порождением моего мозга, мне почудились человеческие эмоции. — Разве возможно путешествовать между мирами в собственном теле?
— То есть это… — ткнула в воздушный сгусток Анна, — не твое настоящее тело?..
— Я ведь сказал, что мое тело уничтожили на родине. В наказание за преступление. А это такая же искусственная оболочка, как у вас. Мы не похожи внешне, но ведь по сути… Вы же не хотите сказать, что находитесь здесь в настоящих телах?..
— О боже!.. — закрыла глаза Анна. — Он не ведал, что творил!..
Прозрачный силуэт Гула заметался, помутнел, завертелся десятками маленьких смерчей, а потом собрался вновь в единую форму, но она уже не напоминала человеческую фигуру, а казалась нелепым облаком в форме огромного гриба с покосившейся шляпкой.
Голос «зазвучал» снова. Но теперь он был столь тихим, что нам с Анной пришлось подойти к Гулу почти вплотную.
— Так я… я на самом деле убил?.. Уничтожил четырех разумных существ?..
— Шестерых, — сухо ответила Анна. — Двух девочек, их мать и отца, а заодно и бабушку с дедушкой.
— Как «с дедушкой»? — изумился я. — Ведь Назар Макаров жив!
— Уже нет, — с прищуром глядя на гриб, сказала Анна. — Он покончил с собой. Не смог пережить. Весь остаток жизни он винил себя за это. За то, что назвался тогда священником. Отец не был религиозен ни на йоту, он просто пошутил. Так что и тайну исповеди, по сути, он не нарушал. Поскольку в принципе не мог принимать чью-либо исповедь. К тому же он ничего никому не сказал о Гуле. Несмотря на то, что это сделало бы его еще более знаменитым. Он раскрыл людям даже не саму тайну исповеди, а только следствие ее. Поэтому он вдвойне невиновен! Он пообещал не говорить об этом… грешнике — и не сказал. Мой отец был человеком чести.
— Но все равно он не должен был рисковать родственниками! — не сдержался я. — Ведь Гул высказал ему конкретное предупреждение! Почему он так легко отпустил сюда сына и внучек?!
— А насколько конкретным было это предупреждение? — еще сильнее прищурилась Анна. — Ну-ка, Гул, постарайся воспроизвести в точности, что ты грозился сделать с родней моего отца?
Шляпка «гриба» совсем съехала набок. Гул теперь «лепетал» столь невнятно, сбивчиво и тихо, что мне пришлось попросить его увеличить «громкость».
— Я передал ему… я выразил мысль, что их… что они… члены рода с его кровью… Что я сорву их оболочку!..
— Боже мой! — ахнула Анна и закрыла лицо ладонями.
— Он засмеялся в ответ?! — заорал я на Гула.
— Он… издавал такие же звуки, как издавала недавно эта… особь.
— Сам ты особь! — взвился я. — Да он же принял твои угрозы за ответную шутку! — Я обернулся к Анне. — Ваш отец подумал, что этот придурок пригрозил их раздеть!
— Я поняла, — отняла от щек руки Анна. — А вот понял ли он? — кивнула она на Гула.
— Я совершил не один грех, — раздалось у меня в голове. — Я совершил столько грехов, что мне не отпустит их ни один священник. Я должен сообщить на родину об этом. Они обязаны ужесточить мое наказание! Я прошу вас доставить эту информацию на мою планету!..
— Да пошел ты! — сплюнул я. — Кайся в одиночестве. Или сам себя накажи. Как Назар Макаров. Ты мне лучше скажи, в каком таком грехе ты ему покаялся, что за разглашение своей исповеди убил стольких людей?
— Я не могу, — снова превратился в туманное облачко Гул. — Вы не священники!.. Это тайна.
— Тоже мне тайна, — фыркнула Анна и достала из кармана белый прямоугольник. — Вот, смотри. Отец оставил перед тем, как… Для меня лично он написал другое письмо, более подробное. Но и этого хватит, чтобы понять суть.
— Что это? — изумился я, взяв прямоугольник в руки. — Это же… бумага!
— Ну да, — усмехнулась Анна. — Ты никогда не писал на бумаге?
— Что-то не припомню. Может быть, баловался в детстве…
— Для космолетчиков умение писать на бумаге обязательно. В полете может произойти нештатная ситуация, отказать записывающее оборудование, да мало ли что еще! Но в любом случае все сведения должны быть зафиксированы в бортовом журнале. В бумажном. Рукописном. Карандаш и бумага никогда не откажут, пока они есть.

Я развернул бумажный листок. Читать рукописный текст оказалось не очень-то просто. Но почерк старого космолетчика был ровным и четким, так что я довольно быстро разобрался в его особенностях. И вот что я прочитал:
«11 мая 2235. 19:47. Ухожу из жизни. Причины — личные. Довожу до сведения, что 12 августа 2227 года на 2-й планете звезды Чара (Bet CVn) созвездия Гончих Псов мною был установлен контакт с представителем внеземной цивилизации, назвавшим себя Гулом. Существо не имеет постоянной формы и трансформируется из уплотненного воздуха в более или менее устойчивые на время общения образования. Беседа велась на телепатическом уровне. Удалось выяснить, что Гул прибыл из другой звездной системы и отбывает на этой планете наказание за совершенное преступление. Насколько мне стало известно, во время экспедиции на эту планету Гул, имеющий врожденную способность менять напряженность гравитационного поля, проводил несанкционированные опыты. Он создавал избыточное давление в областях залегания каменноугольных пластов, преобразуя уголь в алмазы. Целью опытов являлось создание искусственной жизни, поскольку, по словам Гула, жизнь на его родной планете имеет кристаллическую основу и, по его теории, зародилась подобным образом. Соплеменниками Гула данные опыты были признаны аморальными и неэтичными, и Гул был приговорен к пожизненному заключению там же, на 2-й планете звезды Чара. Места залегания созданных Гулом алмазных образований были указаны мною в предоставленных ранее отчетах».
Закончив чтение, я не мог сдержать возмущение:
— Ты хотел из мертвого сделать живое, но так легко из живых делал мертвых?!
— Я же не знал!.. Но откуда ты… — «зазвучал» во мне голос.
Я виновато посмотрел на Анну. Однако та успокаивающе кивнула, забрала у меня листок и показала его Гулу.
— Вот! Лишь перед смертью отец раскрыл тайну твоей исповеди. Несколько дней назад. Теперь ты можешь с чистой совестью убить меня. Начинай!
— Можешь прихватить заодно и меня! — выкрикнул я, хотя тут же смутился: фраза прозвучала чересчур театрально.
Гул опять превратился во множество маленьких вихрей. Я даже услышал, как они тихонечко завывают и гудят, словно подтверждая смысл имени хозяина. Мне стало страшно за Анну, и я, приобняв девушку за плечи, собрался увести ее подальше от этого безобразия. Но голос «зазвучал» снова:
— Я больше не стану никого убивать. Убил бы себя, но это еще больший грех, да у меня и нет для этого возможностей. И хорошо, что нет. Поскольку делать что-то надо лишь тогда, когда точно знаешь, что ты делаешь. Идите! Я не трону вас. И ваших детей тоже.
Мы с Анной переглянулись, и я увидел, что девушка покраснела. Думаю, не меньше, чем я сам.
— Только наших? — переспросила Анна.
— Я говорю сейчас обо всем вашем роде. Я так и не понял, почему у всех вас разная кровь, но больше она не прольется. Идите с миром.
— Аминь! — невольно вырвалось у меня.
— Так ты все-таки священник?! — обрадовался Гул.
— Вообще-то нет, — ответил я и, улыбнувшись, посмотрел на Анну: — А может, мне и впрямь стать священником? На планете с таким именем это должно быть почетно.

Из протокола заседания Совета Земной Федерации от 15 декабря 2227 года:
«В честь первооткрывателя Назара Макарова присвоить второй планете системы звезды Чара (Bet CVn) созвездия Гончих Псов имя Назарет».